Ранним утром, когда совсем холодно, и после полудня, когда в тени плюс сорок, ты зарываешься глубже, благо здешний песок — не совсем песок, крупные невесомые гранулы, твои руки легко погружаются в их массу; ты ввинчиваешься, как червь, и при наработанной сноровке способен углубиться на метр или даже полтора за считаные секунды.

Если ты не спасаешься от холода или жары — ты дремлешь, или ходишь к колодцам пить, или жуешь концентрат, не имеющий ни вкуса, ни запаха, или понемногу сосешь кислородную пайку.

Всё, что было три месяца назад, кажется странной сказкой.

Ты просыпался не один. Женщины часто менялись, они ничего про тебя не знали, кроме фальшивого имени. Ты знал про них еще меньше. В конечном итоге если ты просыпался с женщиной — ты всё равно просыпался одиноким человеком.

Потом ты решал, что хочешь поплавать, и отдавал распоряжение. Сервисный мозг отеля улавливал твой приказ, и кровать под тобой начинала растворяться. Материалы меняли агрегатные состояния: простыни и подушки, столики и ковры незаметно для сознания превращались в воду наиболее комфортной температуры.

Ты любишь плавать, и если живешь на больших планетах с тяготением, близким к стандартному земному, плаваешь каждый день.

Сила тяжести раздражает тебя. Несильно — как головная боль или мелкий карточный долг — но раздражает. Ты мал, а планета огромна, ее масса удерживает тебя, лишает свободы, и эта мысль противна твоему естеству. Даже если планета комфортабельна, обжита. Даже если это Империал, Эдем, Атлантида или столица Федерации, Олимпия, где последний из последних не знает горя и нужды, — всё равно тебе неуютно. Ты привык сам выбирать свой вес. Если бы ты мог, ты проводил бы в космосе всё время, — там, внизу, под облаками, на твердых почвах, всех этих камнях, песках и прочих нелепых асфальтах, от тебя слишком мало зависит.